Размышления о терроре

н о н к о н ф о р м и з м

 



Размышления о
ТЕРРОРЕ

 

Разновидности террора

"Терроризм" — один из наиболее впечатляющих мифов, которыми одержимо массовое сознание. Реальное политическое значение терроризма ничтожно, но как символ, как захватывающий образ, как психологический ход он приобрел удивительную значимость в современном мире. Попробуем в самых общих чертах определить терроризм и выделить его основные разновидности.

Терроризм — это сознательное использование нелегитимного насилия (чаще всего с заведомой ориентацией на зрелищный, драматический эффект) со стороны какой-то миноритарной группы, стремящейся тем самым достичь определенных целей, заведомо недостижимых легитим-ным способом.

Из этого определения вытекает, что насилие, осуществляемое террористами, находится в прямой связи с ограничением социально-политических средств для достижения цели. Поэтому причинные цепи, ведущие к терроризму, имеют самое непосредственное отношение к конкретной юридической и социальнополитической базе, на которой основано общество. Террор, используемый в ситуации полномасштабного военного конфликта, несколько выпадает из такого определения, так как в данном случае о строгой легитимности вообще не может идти речи. Кроме того еще одна категория террора выносится здесь за скобки — террор со стороны государства. Но и в этих двух случаях применение насилия со стороны карательных органов или военныъ формирований обуславливается недостаточностью и неэффективностью более конвенциональных средств для достижения политических целей или поддержания опреде-ленного установленного порядка. Правда, в данном случае группы, осуществляющие террор, не являются миноритарными.

"Только альтернативный опыт политических битв может запустить такие механизмы, которые окончательно разрушат буржуазную идеологию и псизическую структуру индивидуалистического образца."
Жан-Карл Расп,
теоретик "Фракции Красной Армии".

Но все же понятие "терроризма" в наиболее общем значении прикладывается скорее к точечным террористическим акциям, осуществленным политическими, этничес-кими или религиозными меньшинствами, и именно это значение мы попытаемся рассмотреть. Терроризм может иметь несколько разновидностей в зависимости от того, какое именно меньшинство, является субъектом террористического акта. Выделим следующие категории:

 

1) Идеологический терроризм.


Ульрика Майнхоф
(1934 — 1976)

Один из руководителей и основной теоретик Фракции Красной Арми, получила образование в оласти философии и социологии. До орга-низации в 1970 г. бегства из тюрьмы Андреаса Баадера и перехода к подпольному существаванию сотрудничала в леворадикальном журнале "Konkret". В 1974 за соучастие в убийстве была приговорена к 8 годам тюрьмы, в 1976 покончила с собой. Символ предельного идеализма и тотальной верности Революции. Раби своих убеждений отказалась от двух детей.

Он осуществляется со стороны представителей миноритарных политических идеологии, которые оказываются по тем или иным причинам исключенными из рамок официальной или легитимной политики. Естественно, эти миноритарные идеологии варьируются от общества к обществу, и то, что в одной стране является подпольным и маргинальным, в другой может свободно существовать в парламентском выражении или даже находиться у власти. Однако не все идеологии, поставленные вне закона, теоретически могут привести к террору в том случае, если у них не останется никакого иного выхода для влияния на социально-политичес-кую реальность. Только те идеологии чреваты террором, в основании которых лежит фундаментальная и догматизиро-ванная концепция относительно сущностный и абсолютной нелегитимности того строя, внутри которого пребывают представители альтернативной политической силы. Таким образом, к количественному аспекту (миноритарность) добавляется качественный, состоящий в радикальном отказе от признания легитимности существующего строя и в логическом оправдании преступания его нормативов. Одна-ко осуществление насилия предполагает преодоление довольно глубинных психологических норм, свойственных большинству людей, а значит для идеологии, признающей и оправдывающей террор, необходима особая антропологи-ческая доктрина, релятивизирующая общее человеческое качество в тех случаях, когда речь заходит о "пособниках Системы". Это очень существенный момент. В любом терроризме (и это, на наш взгляд, упускает из вида большинство исследователей данного явления) с необходимостью наличествует элементы расизма, хотя этот расизм является подчас не биологическим, но антропологическим, классо-вым, духовным, гносеологическим и т.д. Речь идет о манихейском понимании социальной реальности, где два лагеря — власть и революция — рассматриваются как два противоположных онтологических типа, имеющих качественно различную природу. Революционеры-террористы оправдывают свое насилие над представителями Системы (активными или пассивными) приблизительно так же, как маздеисты, зороастрийцы или манихейцы рассматривали в свое время необходимость уничтожения существ, находящихся под покровительством Аримана, отца тьмы.

Примеры такого терроризма: русские народники, французские анархисты, германские консерваторы, большевики, фашисты, теракты неофашистов в Италии в конце 70-х, Красные Бригады и Фракция Красной Армии в ФРГ и т.д.

2) Этнический терроризм.

Это разновидность терроризма, субъектом которого является не идеологическая, а национальная, этническая община. В данном случае речь идет о миноритарной этнической группе, включенной в состав мажоритарной группы, отказывающей меньшинству в определенных правах — чаще всего в праве на этно-политическое самоопределение. В данном случае линия водораздела проходит по этническому признаку, и Система приравнивается к политической структуре мажоритарной нации. Здесь случае этнические меньшинства рассматривают терроризм как единственный путь заявить о своих требованиях в условиях, когда полноп-равное политическое участие в определении своей судьбы иным путем невозможно. Мы снова сталкиваемся с опреде-ленным манихейством и "расизмом", так как теракт осуществляется в отношении представителей демонизированной мажоритарной нации, вынесенных за скобки отчаянного этнического самоутверждения. В некоторых случаях этно-терроризм может иметь расовый характер, т.е. быть тождественным прямому биологическому расизму (на сей раз без кавычек).

Самые яркие примеры этнотерроризма - баски (ЕТА), сицилийские сепаратисты, ирландцы, курды и в новейший период карабахские армяне и чеченцы.

3) Религиозный терроризм.

Здесь субъектом террора и революции высту-пает религиозное меньшинство или активный авангард мажоритарной религии, подпавшей под отчуждающее и враждебное влияние марионеточных властей. В данном случае революционный "расизм" имеет теологическую окраску, антропологическое принижение "неверных", представителей иной религии. Особым видом религиоз-ного терроризма является терроризм неортодоксальных религий, сект и т.д. Тут антропологический дуализм может доходить до самых крайних формулировок: члены секты отождествляются, к примеру, с "избранными", "спасенными", а все остальные — с "проклятыми". Оправданность насилия в таком случае становится в глазах сектан-тов само собой разумеющейся.

Классическими образцами такого подхода является сионистский терроризм в Палестине и современный исламский терроризм. А кроме того некоторые взрывы гомицидального и суици-дального сектантства типа "Храма Народов" пастора Джима Джонса.

4) Криминальный терроризм.

Довольно редкое явление, как правило служащее инструментом более общей идеологической цепи. В отличие от простого бандитизма или гомицида криминальный терроризм теоретически должен выдвигать более глобальные требования, нежели банальная нелегитимная нажива. Чаще всего такой терроризм сопровождается требованиями полуполитического характера — например, предоставление средств передвижения для того, чтобы покинуть определенную зону, освобождение заключенных и т.д. Как и в других случаях терроризма, криминальный террор стремится бросить отчаян-ный вызов всей социально-политической и юридической системе, а не просто урвать незаконными средствами индивидуальный куш. Внимательное рассмотрение сущности терроризма показывает, что криминальный террор может быть подлинным лишь в том случае, когда преступная организация имеет характер довольно идеологизированной и структурированной общности, что предполагает наличие в ней элементов, принадлежащих трем вышеперечисленным террористическим группам. Иными словами, криминальный терроризм вероятен в том случае, если преступная группировка имеет выраженный идеологический, этнический или религиозный характер. В таком случае даже чисто материальные требования или цели террористов, выдвигаемые властям, имеют прагматический характер и призваны быть лишь одним звеном в целой цепи подрывных революционных действий.

К разряду такого полукриминального терроризма можно отнести большевистских и анархистских налетчиков и грабителей, этнические мафии США (еврейскую, сицилийскую и китайскую), взятие банков некоторыми левыми экстремистами и т.д.

5) Индивидуальный террор.

Это особое явление, главным отличием которого служит то обстоятельство, что его субъект не общность, а отдельная личность. Сразу следует сделать различие между терак том, осуществленным единолично, но по соображениям перечисленным в предшествующих пунктах (одиночка-революционер, одиночка-националист, одиночка-религиозный фанатик, одиночка-преступник), и индивидуальным террором как таковым, коренящемся в сугубо личном, субъективном состоянии человека вне зависимости от его идеологической ориентации. Индивидуальные терроризмом следует считать насилие, осуществляемое индивидуумом по отношению к другим членам общес-тва, как выражение экзистенциального, субъектного протеста, не обоснованного рационально и идеологически личного восстания против общества. Индивидуальный террор чаще всего сопряжен с психической травмой, которая либо предшествует ему, либо происходит в момент теракта. В литературе это довольно объемно описано у Альбера Камю с "Постороннем". Речь идет о постепенно нарастающем или спонтанном состоянии человека, в котором он глубинно ощущает собственную принципиальную несовместимость с окружающим миром и особенно с окружающим обществом. "Новые левые" и экзистенциалисты назвали бы такое состояние интенсивным переживанием "отчуждения". Е этом сугубо индивидуальном опыте человек, как вспышку, переживает абсолютную альтернативность собственного бытия и внешнего мира (т.е. понимает, что "либо мир, либо он"). Можно сказать, что это острая реакция на социальное состояние, отказывающее человеку в ценности интериорных аспектов существования. В некотором смысле следую-щий за осознанием такого факта припадок агрессии ч спонтанный (или продуманный) теракт имеют тот же смысл, как и в случае остальных разновидностей терроризма: невозможность легитимными средствами заставить мажо-ритарный социум считаться с онтологическими параметрами миноритарных общин, вплоть (в нашем последнем случае) до отдельного индивидуума и его персонального бытия.

Показательно, что спонтанный террор, как правило, свойственен климату либерального общества, где общинное противостояние системе часто почти невозможно в силу предельной дезинтеграции органических коллективов, определяющей качество этого общества. Поэтому индивидуальный и немотивированный терроризм — частый случай в США. Более того, именно такой террор является общим знаменателем других разновидностей терроризма, так как само влечение к этой форме самореализации даже в более идеологизированных и организованных подрывных структурах свидетельствует о специфической конституции личности, склонной к повышенной интровертности, спиритуальности, резко и болезненно ощущающей свою инаковость.

 

Экзистенциальная драма теракта

У всякой террористической акции есть два аспекта — рациональный и иррациональный. Рациональность террора заключается в том, что с помощью чрезвычайного насильственного действия, которое настолько выходит за рамки социальных норм, что заставляет людей системы идти на уступки террористам, достигается конкретная политическая или социальная цель: выпуск на свободу других террористов, признание некоторых политических и этнических свобод, подрыв социальной стабильности в обществе, создание кризисного психологического климата, широкая демонстрация существования определенных групп, которые в нормальных условиях строго замалчиваются и т.д. Опыт показывает, что очень часто эти рациональные цели достигаются, но эффект от них остается очень локальным, как по времени, так и по социальному объему. Застигнутая врасплох система вначале подчиняется террористам (даже если им не идут на уступки); они получают возможность широчайшего информирования общества о себе и своих программах. Но вскоре мгновенный прорыв сводится на нет сложными ходами тех, кто имеет достаточно власти и времени, чтобы исподволь и постепенно исправлять негативные последствия подрывных действий.

"Мы заявляем, что тот, кто носит униформу — свинья, то есть он уже не является человеческим существом: таково наше решение проблемы. С этими людьми вообще нельзя говорить, и выстрелы здесь само собой разумеются."
Ульрика Майнхоф

На самом деле, терроризм подчас бывает политически весьма эффективен, и это заставляет предположить, что совершенствование системы социального контроля будет только способствовать росту терроризма, как единственного выхода для полновесного выражения радикально альтернативной точки зрения.
Второй аспект террора — иррациональный — заключается в экзистенциальном опыте, который переживает участник теракта. В данном случае искусственно создается уникальная в обществе ситуация, в которой человеческие существа начинают действовать по совершенно иным законам, нежели конвенциональные системы связей, регламентированные социально-политическим строем. Так как речь идет о возможности (чаще всего немотивированного — символического) гомицида, то драма "террорист — заложник" приобретает особый, глубинный, почти онтологический характер, потому что наиболее поверхностные пласты личности мгновенно смываются перед лицом возможной и объективированной смерти. При этом сам террорист становится как бы субъектом смерти, провокатором двойственной агрессии: с одной стороны, он вызывает на себя гигантскую карательную мощь системы, которая концентрирует на нем свое уничижительное влияние, с другой — получает мимолетное, но крайне острое осознание абсолютного господства над судьбой заложников. Это очень сложный комплекс — в нем есть и глубинный мазохизм, граничащий с религиозным мученичеством (перед лицом заведомо более сильной системы), и очевидный садизм (в отношении низведенных до объектного состояния жертв). В целом же опыт террора возвращает участников к некоторым глубинным, базовым уровням существования, о которых в нормальной жизни подавляющее большинство людей даже не подозревает, но которые невидимо и неосознанно влияют на весь строй человеческой жизни. Этим объясняется т.н. "стокгольмский синдром", т.е. добровольное отождествление заложника с террористом и принятие его стороны. Дело тут не только в защитном механизме психики: жертва действительно может быть благодарна палачу за урок психологии пограничных состояний и глубинной антропологии, что подчас позволяет человеку спонтанно и травматически осознать собственную природу.

 

Консервативная сущность террора

Интересно рассмотреть феномен терроризма в свете концепции права крупнейшего мыслителя XX века Карпа Шмитта. С точки зрения Шмитта, существуют два основополагающих подхода к праву. Первый свойственен традиционному обществу, где правовые нормы всегда реализуются через персональный аспект власти (королей в древности называли lex animata in terra, "воплощенным законом земли"). Этот персональный аспект — будь то король, феодал, решение 1 ассамблеи полиса и т.д. — всегда предполагал, с одной стороны, руководство базовыми основами права, принятыми в данном обществе, а с другой — уникальность каждого конкретного решения, принимаемого исходя из неповторимого контекста на основе не подлежащих до скональному описанию волевых, духовных и интеллектуальных особенностей властителя и судии. Таким образом, в традиционном обществе право было неразрывно связано с индивидуальной ответственностью, с органической, жизненной и часто непредсказуемой волей власти. Второй подход появился вместе с Новым Временем, когда гуманистический и просвещенческий идеал заставил искать определения универсального и абсолютного права, теоретически не зависящего от органических и контекстуальных особенностей. Такое право получило свое совершенное воплощение в юридической доктрине Кельзша и в концепции правового государства, где предполагается предельная рационализация правовых нормативов, исключающая всякую спонтанность и волюнтаризм в правовых вопросах. Шмитт подчеркивал, что абсолютизация абстрактного права приведет к "дегуманизации" социально-политической жизни, к переходу от органического, жизненного общества к механической искусственной конструкции, к безличному тоталитаризму абстрактных догм.

В этом смысле террористический акт как социально-психологическая драма представляет собой, безусловно, порыв к традиционному пониманию права, связанного с решением, ответственностью, спонтанностью и непредсказуемостью. Сам Шмитт отказывал в праве на террор кому бы то ни было, кроме государства, которое являлось для него высшей инстанцией, связанной с теологической проблематикой (напомним, что Шмитт был убежденным католиком). По его мнению, только властелин, князь, монарх обладают полномочиями для принятия решения в чрезвычайных обстоятельствах (Ernstfall), выходящих за рамки легитимности (а использование террора является как раз таким случаем). По мере деперсонализации власти в либеральном обществе и универсализации "но-мократии", "диктатуры права", происходит переворачивание идеальных отношений, рассматриваемых Шмиттом. Именно власть, государство, князь (в смысле Макиавелли) или "коллективный князь" демократии и советских режимов в нашем мире теряют качество органичности и жизненной спонтанности. Именно в центре системы царит полный экзистенциальный штиль, который стремится свести к минимуму возможность "чрезвычайных обстоятельств" и заведомо отгородиться от необходимости принятия волевых и ответственных решений. В такой ситуации в сфере государства для сверхлегитимного решения (в шмиттовском понимании) не остается места, и оно все более однозначно смещается в область подрывных, альтернативных, разрушительных структур. Иными словами, потеря государством органического измерения, воплощавшегося в традиционном обществе в персональной сверхнормативной ответственности правителя, лишает государство права на террор и, напротив, наделяет им его противников.

Процесс окончательной "номократизации" современных государств, повсеместное наступление "правовой диктатуры" либерального образца ставит последователей Шмитта в парадоксальную ситуацию: сторонники иерархии, государства, власти, порядка, полагавшие возможность преступания закона в "чрезвычайных обстоятельствах" только на самом верху социальной структуры, вынуждены занимать совершенно противоположную позицию в отношении актуального общества, становясь в один строй с радикально подрывными анархистскими течениями, изначально являвшимися противниками всякой власти и всякого государства. Такое развитие идей Шмитта и других классиков консерватизма иногда называют парадоксальным сочетанием "анархизм справа".

Именно такая цепь умозаключений привела многие послевоенные правые организации к терроризму, особенно усилившемуся в конце 70-х годов.

Феномен "анархизма справа" или "правого терроризма" крайне важен для постижения смысла терроризма вообще. Хотя "правый терроризм" (по качественным и количественным параметрам) уступает "терроризму левому" (Черные Бригады итальянских неофашистов, к примеру, гораздо менее известны и менее радикальны, чем Красные Бригады), именно в правом терроризме логика трансформации правовых концепций, лежащих в основе любого терроризма, выражена предельно ясно и четко. "Анархисты справа" считают традиционное общество единственно легитимным и отказывают в легитимности современному, светскому, либеральному социуму как в его теоретических предпосылках, так и в его актуальном состоянии. Мажоритарная поддержка либерального строя (мнимая или действительная) никак не убеждает сторонников традиционного общества в правоте этого строя, так как количественный аспект для них принципиально не является решающим. Иными словами, посттрадиционное, современное общество они рассматривают как результат нелегальной узурпации власти.

На определенном этапе сторонники традиционного общества еще считают возможным эволюционным путем повернуть ход социальной истории вспять и осуществить "консервативную революцию" путем реставрации нормальной модели власти, иерархии, государства и т.д. В частности, это было делом жизни самого Карла Шмитта, посчитавшего приход к власти Гитлера в Германии первым шагом на пути к возврату к традиционному обществу. Но по мере обнаружения невозможности эволюции от плохого современного порядка к предшествующему "хорошему порядку", приходит время подлинных "анархистов справа", убежденных, что путь к "хорошему порядку" лежит через анархию, субверсию и хаос. Через террор. Таким образом, в глазах радикальных традиционалистов в определенном парадоксальном периоде истории восстание и хаос становятся более "традиционными", нежели искаженные и извращенные останки "плохого порядка". В этом движении правых к террору мы видим полный цикл судьбы радикального консерватизма, оканчивающейся в апологии восстания против современного мира. Того самого "восстания", о котором сам Ницше еще совсем недавно писал, что "оно есть добродетель раба".

Все сказанное относительно "анархизма справа" или "правого терроризма" имеет отношение и к тем разновидностям террора, в основании которых лежит апелляция к традиционным ценностям. Сходная логика присуща и религиозному, и этническому терроризму, для которых актуальное понимание права в либеральном обществе не имеет никакого глубинного оправдания и никакой метафизической ценности. Напротив, светская модель "правового государства", игнорирующая примат религии или национальной традиции вообще, в глазах глубинно религиозных и националистически ориентированных групп не имеет никакого основания и тождественна узурпации и неоправданной тирании, в борьбе с которой все средства хороши. Иными словами, террор современных крайне правых типологически строго совпадает с мотивацией религиозного и этнического террора: все они не просто нигилистически отрицают легитим-ность как таковую, но лишь существующую пегитимность, предлагая вместо нее альтернативное правовое устройство, соответствующее принципам традиционного общества.

Все эти соображения показывают, что несколько выделенных нами разновидностей терроризма имеют "консервативную", "традиционалистскую", "правую" подоплеку, весьма далекую от прямой апологии антиномизма, анархии и нигилизма.

Но как быть с левым терроризмом и индивидуальным террором, а также с криминальным? На первый взгляд, эти разновидности не подпадают под категорию "восстания против современного мира" или под отчаянно экстремальную форму консервативной революции. Рассмотрим это подробнее.

 

Утренняя-вечерняя звезда

Начнем с левого террора. Известно, что большинство левых партий и движений открещивается от обвинений в терроризме и порицает крайне левые группы, практикующие его. Возможно, что в данном случае речь идет не просто о тактике и прагматическом обелении конформистских парламентских партий, но и о более серьезном противоречии между левым и крайне левым. Дело в том, что левая идеология как таковая, критикуя современный мир, в целом одобряет его структуру и лишь настаивает на его скорейшей эволюции к еще более гуманистической и либеральной стадии. Этот левый эволюционизм, свойственный более всего социал-демократии, разделяет консенсус относительно большинства глубинных философских предпосылок, на которых основывается современная система. И как бы страстно левые ни желали дальнейших и скорейших изменений в соответствии со своими идеалами, практически никогда им не приходит в голову провести глубокую разделительную черту в человечестве, которая манихейским образом утвердила бы проклятость одних и избранность других. Такие левые категорически отрицают как расизм, так и классовую борьбу, как религиозный фанатизм, так и всплеск индивидуального анархического протеста.

Для таких "обычных" левых террор левых экстремистов (марксистов, троцкистов, анархистов, маоистов и т.д.) представляется совершенно чуждым не только в его зловещей конкретике, но и (самое главное) в его философских предпосылках. Обычные левые принадлежат к современному миру и поэтому разделяют его базовые ценности и юридические нормативы. У них нет никакой альтернативной идеологической и философской базы, которая даже теоретически оправдала бы все, что хоть как-то напоминает терроризм. Поэтому между левым экстремизмом и просто левой идеологией существует громадное различие, причем в сфере принципов, а не методов. Для того, чтобы идти на теракт по идеологическим соображениям, надо предельно пропитаться системой ценностей, альтернативных современной цивилизации. В случае анархистов справа и радикальных традиционалистов это легко понять, так как они обращаются к тому состоянию общества, которое предшествовало современности и фрагментарно могло сохраниться на периферии современного мира. Но какова движущая сила левого террора?

Учитывая глубинную связь террористического акта с базовыми аспектами человеческого существа, с необходимостью в критический момент взять на себя всю тяжесть решения, которая раньше была под силу лишь самодержцам и князьям (опиравшимся к тому же на авторитет и нормы Традиции), совершенно исключено, что люди способны пойти на это исходя из некоторой абстракции, смутного и неконкретного идеала, простой рациональной конструкции. А значит, левый экстремизм должен иметь определенное измерение, которое с некоторой степенью условности можно назвать "традиционным". Однако, в отличие от правого экстремизма, апеллирующего к прошлому, левый экстремизм обращается к будущему, не к тому строю, который был, а к тому строю который будет. Но будущее в обычном современном понимании представляет собой неопределенность, возможность, несуществование, а значит, оно в силу именно этой неопределенности не может служить надежной базой для радикального отрицания настоящего. Поэтому современный человек принципиально не может пойти ради такой условности на радикальный опыт вызова, брошенного всему.

Единственной возможностью объяснить левый радикализм является его понимание как неортодоксального и спонтанного обращения к Традиции в ее телеологическом, эсхатологическом аспекте. Дело в том, что Традиция рассматривает не только прошлое и настоящее как нечто строго определенное и неизменное, но относится точно так же и к будущему. На этом основаны все учения о Конце Света, которые наличествуют во всех религиях без исключения. Таким образом, традиционализм помимо консерватизма может выражаться и в эсхатологизме, т.е. в отношении к будущему как к необходимой и предустановленной, уже существующей в духовном мире реальности. И эта эсхатологическая реальность, рассматриваемая чаще всего как восстановление Золотого Века, которое последует за чередой апокалиптических катастроф, настолько же реальна и очевидна для человека Традиции, как и повествование о событиях прошлого или информация о том, что происходит в настоящий момент.

Иными словами, объяснить феномен левого экстремизма можно только разоблачив его эсхатологическую, а следовательно, почти традиционную природу. Хотя при этом, эсхатологический детерминизм левых радикалов и выражается почти всегда на шифрованном, марксистском, внешне "современном" материалистически-экономическом языке. В конечном счете, левые террористы под тезисом "классовой борьбы" понимают то же манихейское расистское разделение человечества на два лагеря -на детей света и детей тьмы — как и радикальные консерваторы, рассматривающие борьбу против современного мира как сражение со слугами антихриста, с одержимыми нечистым духом. Левый экстремизм, таким образом, смыкается с правым не в силу сходства методов или даже экзистенциальных типов, но на основании того, что оба эти ветви представляют собой современную внешне, но антисовременную внутренне, линию Традиции, кристаллизовавшуюся в двух полюсах - в правой ностальгии по золотому веку и в левом экстатическом предвосхищении его возвращения. И для тех и для других есть только один враг -настоящее, современный мир, который отождествляется с максимальным сгущением полуночного мрака, когда лучи заката погасли, а рассвет еще не наступил. Но символично, что и вечерняя и утренняя звезда в традиции называлась одним именем — Афродита у греков, Люцифер у римлян.

 

Саеdo ergo sum

Что касается чисто криминального террора, то в силу его редкости и, по большей части, инструментальности он выходит за рамки философского осмысления. Его исследование отсылает нас к довольно общей и сложной теме — о смысле преступности и о ее социальном, историческом и экономическом значении. Лишь разобрав категории преступности и структуру криминального мира, можно понять, чем криминальный террор отличается от налетов, бандитизма и т.д. Это отдельная тема. Не ислючено, что в ходе такогоисследования категория "криминальный террор" — т.е. захват заложников в обмен на требование денег и т.д. — вообще потеряет самостоятельное значение, так как часть случаев надо будет отнести к побочным проявлениям других видов терроризма, а другую часть — включить в разряд конвенциональных преступлений, типа рэкета.

Остается лишь разобрать истоки индивидуального террора. Здесь заведомо исключена доктринальная идентификация альтернативной системы ценностей, толкающей человека к радикальному восстанию против базовых социальных норм. Человек, залезающий на башню и начинающий стрельбу по прохожим, чаще всего мотивируется неким глубинным импульсом, не имеющим никакого рационального объяснения. Это — срыв, спонтанная вспышка агрессии, мгновенный головокружительный выход за пределы конвенционального существования с его довольно строгой структурой допустимого и недопустимого. Террор являет собой обращение к совершенно недопустимому, совершенно запрещенному, к невозможному. Именно поэтому он периодически привлекает новых и новых индивидуумов, захватываемых спонтанной и неудержимой волей.

На первый взгляд кажется, что в этом суперанархическом действии точно нет никаких консервативных элементов, поскольку индивидуальный и чисто экзистенциальный теракт вообще не апеллирует ни к прошлому, ни к будущему, а только и исключительно к настоящему. Это, действительно, так и есть. Но стоит присмотреться внимательней к тому, каким именно образом переживает террорист настоящее в ходе самого теракта.

Общая схема мотивации индивидуального террора такова: человек постепенно или внезапно приходит к выводу, что внешний мир, в котором он живет, особенно общество, окружающие люди, сам бытийный вкус его существования представляют собой адскую удушающую массу, подавляющую и фактически отрицающую его внутреннее бытие, его "я". Возникает ощущение, что это "я" находится под пристальным надзором и предназначено к мучительному и страшному умерщвлению. Иными словами, человек начинает осознавать, что внешний мир и общество рассматривают его самого как объект, отказывая его субъективному переживанию в реальности, в субстанциональности, в бытийной серьезности. Таким образом, человек схватывает внешний мир как абсолютное зло. И это зло в данном случае рассматривается именно как нечто абсолютное, хотя и пребывающее в настоящем. О прошлом и о будущем никакого представления индивидуум, стоящий перед вспышкой немотивированного гомицида, не имеет.

Далее возникает страшная грань между суицидом и гомицидом, между убийством себя самого и других людей. Совершенно очевидно, что гомицид здесь не исключает суицид, но сопрягается с ним. Человек колеблется между стремлением только "бежать из ада"(суицид) и "напасть на ад" ("чтобы потом его оттуда все же вынесло"), "спровоцировать ад на агрессию" (гомицид как форма суицида). Индивидуальный террор почти всегда сопряжен с осознанной решимостью умереть. Тот, кто становится на этот путь, выбирает самоубийство в его максимальном психологическом и метафизическом объеме, где активное и пассивное отношение ко внешнему миру одинаково проявлены и воплощены.

Индивидуальный террор, поверхностно объясняемый обычно душевным расстройством или маниакальной дисфункцией, основывается, на самом деле, на довольно разумной и обоснованной онтологической реакции. Причем эта реакция также имеет строго консервативное, традиционалистское измерение. Дело в том, что традиционная цивилизация ставит во главу угла Абсолютный Субъект, воплощающийся в социальный реальности двояко — через фигуру Царя, как внешний полюс и через религиозный принцип, через Бога, как внутренний полюс. Таким образом, индивидуум традиционного общества повсюду сталкивается со следами субъектности, с отпечатками эффективной победы внутреннего над внешним. Он ритуально отождествляет самого себя с царем (что проявляется в обычаях, обрядах, семейном укладе и т.д.), а в религиозном аспекте он через мистерии соприкасается с самим Божеством. Во всех случаях его "я" социально поддерживается во всех измерениях, даже в том случае, если оно ничем не выделяется среди всех остальных.

Конечно, большинство людей по мере перехода к современному миру, основанному на отрицании Традиции, утрачивает субъектность, свойственную человеку Традиции, привыкая к механическому, десубъективизированному обществу, где внутренний мир подменяется индивидуальными фантазмами и фиктивной свободой "потребления". Но подчас, у отдельного человека, так же, как у традиционалистов или религиозных террористов, может спонтанно актуализироваться та личностная структура, которая более свойственна сакральному обществу. И тогда живая вибрация субъекта приходит к шоковому столкновению с внешним миром, основанным на совсем иных принципах. В большинстве случаев все кончается клиническими казусами "мании величия" или "мании преследования", но иногда иррациональный прорыв не приводит к безвозвратному выходу из строя ментальных механизмов, и человек способен тогда выразить метафизический гнет невыносимой проблематики отчаянным драматическим ритуалом террора.

Значит и в этом случае мы имеем дело с некоторым глубинным консервативным импульсом, представляющим собой след прошлого, глубоко запечатлившегося в самой структуре человеческой психики. В этом смысле можно упомянуть исследования Карла Юнга, доказавшего, что структура бреда, сновидений и шизофренических расстройств полностью воспроизводит древнейшие архаические мифы, лежавшие в основе древних сакральных обществ. В нашем случае мы имеем дело с аналогичной ситуацией, хотя в теракте речь идет о более метафизически чистом явлении, где проблематика ставится в радикальных и онтологических терминах по ту сторону смутных атавистических образов, видений и комплексов, изучаемых "психологией глубин". Индивидуальный террор выходит за грани психологии. Адекватно исследовать его можно только в полноценной онтологической перспективе, всерьез разбирающей такие понятия как жизнь, смерть, убийство, самоубийство, "я", "не-я", субъект, объект и т.д. Как бы то ни было, индивидуальный террор есть взрыв спонтанного протеста субъектного начала в человеке против социальной реальности, основанной на отказе в легитимном признании этой субъектности. Причем дело идет не о каком-то частном случае, не об отдельной маргинальной личности, но о самом социальном принципе, отказывающем в серьезности и субстанциональности внутреннего мира любого члена общества — вплоть до его руководителей. Когда к террору прибегают властители, речь идет не о теракте, но о тирании. Кстати, древние давно заметили, что "демократия с неизбежностью оканчивается тиранией", так как отказ от легитимации субъекта в признанной иерархии и монархическом строе чревато нелегитимной реставрацией той же субъектности через самодурство диктатора или тирана.

 

"Открытое общество" обязательно рождает терроризм"

Наше беглое исследование терроризма и его философских предпосылок ясно показывает, что данное явление имеет некоторое универсальное основание, свойственное всем его разновидностям. В терроризме проявляется пароксис-тический, экстремальный конфликт прошлого с настоящим, а еще точнее, рудиментов традиционного мировоззрения (спонтанного или осознанного и возведенного в доктрину) с логикой социально-философских нормативов современного мира, выстроенных в прямой противоположности к принципам "традиционного общества". Впрочем, сама современность изначально рефлектировала саму себя как преодоление, отрицание Традиции, как ее разоблачение и опровержение. И все чудовищные жертвы, которые принесли сторонники "либерализма" и "модернизма", начиная с гильотины Французской революции, свидетельствуют о том, что строители "нового" прекрасно сознавали несовместимость своих проектов с привычными устоями, на которых тысячелетиями основывались сакральные религиозные иерархические социальные модели.

Сегодня триумф либерализма тотален, особенно после распада социалистического мира, который под модернистической риторикой скрывал эсхатологическую и девиантно-традиционалистскую модель. Но окончательная победа либеральной "номократии" наступит лишь тогда, когда ей удастся окончательно избавиться от самых глубинных, самых тайных импульсов, скрытых в человеческой душе, которые снова и снова будут толкать людей как радикальному отчаянному протесту, к террору, поскольку традиционный мир и его принципы в некотором смысле просто неотъемлемы от человека как вида.

Терроризм — последняя отчаянная попытка утвердить отвергнутую современностью Традицию, как на доктринальном, так и на психологическом, на экзистенциальном уровне. Видимо, человечество откажется от нее только тогда, когда перестанет быть человечеством и окончательно порвет свои связи с историей вида.

Наталия Мелетьева

 

 

 

 


Яндекс.Метрика